Неточные совпадения
«Ужели, —
думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«
Скажи мне, князь,
не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты
не был в свете.
Постой, тебя представлю я». —
«Да кто ж она?» — «Жена моя».
— Как, губернатор разбойник? —
сказал Чичиков и совершенно
не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, —
сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно,
не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он
думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он
подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его,
сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
— Ты, однако ж,
не сделал того, что я тебе говорил, —
сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая тщательно брюхо щенка, — и
не подумал вычесать его?
— Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридцати копеек за душу, это будет… — здесь герой наш одну секунду,
не более,
подумал и
сказал вдруг: — это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек! — он был в арифметике силен.
— Да никакого толку
не добьетесь, —
сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят за нос барина. Он
думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право,
думал, что ко мне никто
не заедет. Всяк бегает меня, как чумы:
думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами. Да чем вас потчевать,
скажите?
В передней
не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», —
сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел,
думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой
не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами и книгами, и князь гневный, как сам гнев.
— Пошел, пошел,
не болтай! —
сказал Чичиков и про себя
подумал: «В самом деле, напрасно я
не догадался».
Попробовали было заикнуться о Наполеоне, но и сами были
не рады, что попробовали, потому что Ноздрев понес такую околесину, которая
не только
не имела никакого подобия правды, но даже просто ни на что
не имела подобия, так что чиновники, вздохнувши, все отошли прочь; один только полицеймейстер долго еще слушал,
думая,
не будет ли, по крайней мере, чего-нибудь далее, но наконец и рукой махнул,
сказавши: «Черт знает что такое!» И все согласились в том, что как с быком ни биться, а все молока от него
не добиться.
«Вишь ты, —
сказал один другому, — вон какое колесо! что ты
думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или
не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.
«Вот тебе на!» —
подумал Чичиков. Платонов ничего на это
не сказал, зная, что Петух держался обычаев своих крепко. Нужно было остаться.
— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж,
думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней
не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! можно
сказать: чудо коленкор!
— Он к тому
не допустит, он сам приедет, —
сказал Чичиков, и в то же время
подумал в себе: «Генералы пришлись, однако же, кстати; между тем ведь язык совершенно взболтнул сдуру».
— Ну, так как же
думаешь? —
сказал Ноздрев, немного помолчавши. —
Не хочешь играть на души?
«Что бы такое
сказать ему?» —
подумал Чичиков и после минутного размышления объявил, что мертвые души нужны ему для приобретения весу в обществе, что он поместьев больших
не имеет, так до того времени хоть бы какие-нибудь душонки.
Никто из нас, по правде
сказать,
не думал о солнце.
— Знаешь ли что? —
сказал я ему, — я пари держу, что она
не знает, что ты юнкер; она
думает, что ты разжалованный…
— Это лошадь отца моего, —
сказала Бэла, схватив меня за руку; она дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. «Ага! —
подумал я, — и в тебе, душенька,
не молчит разбойничья кровь!»
— Господа, —
сказал он, — это ни на что
не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их
не ударишь по носу! Он
думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и
сказать ли вам? я
думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя.
— Что же, —
сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам
не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может,
думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз,
не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, —
подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
— Вы опасный человек! —
сказала она мне, — я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок… Я вас прошу
не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня, — я
думаю, это вам
не будет очень трудно.
— Что он вам рассказывал? — спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она
сказала это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. «А-га! —
подумал я, — вы
не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!»
— Я
думаю то же, —
сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его
не вызвал, потому что это было его дело; да
не хотел и связываться…
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу,
думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше
не приходил. Я Марфе Петровне тогда
не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Нет, вы, я вижу,
не верите-с,
думаете все, что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все более и более веселея и беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам вот что
скажу и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так
сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
— А вы
думали нет? Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду
скажу. По поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название,
не помню. Два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но
подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь
не убоюсь, —
сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
Иное дело служба, иное дело… вы
думали, я хотел
сказать: дружба, нет-с,
не угадали!
— Маменька, что бы ни случилось, что бы вы обо мне ни услышали, что бы вам обо мне ни
сказали, будете ли вы любить меня так, как теперь? — спросил он вдруг от полноты сердца, как бы
не думая о своих словах и
не взвешивая их.
И она, сама чуть
не плача (что
не мешало ее непрерывной и неумолчной скороговорке), показывала ему на хнычущих детей. Раскольников попробовал было убедить ее воротиться и даже
сказал,
думая подействовать на самолюбие, что ей неприлично ходить по улицам, как шарманщики ходят, потому что она готовит себя в директрисы благородного пансиона девиц…
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, — продолжал он с тем же порывом, — я пришел вам
сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы
думали про меня, что я жесток и
не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда
не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и этим начать…
— Брат,
подумай, что ты говоришь! — вспыльчиво начала было Авдотья Романовна, но тотчас же удержалась. — Ты, может быть, теперь
не в состоянии, ты устал, — кротко
сказала она.
— Ну, так вот там, так
сказать, и примерчик на будущее, — то есть
не подумайте, чтоб я вас учить осмелился: эвона ведь вы какие статьи о преступлениях печатаете!
—
Скажите,
скажите мне, как вы
думаете… ах, извините, я еще до сих пор
не знаю вашего имени? — торопилась Пульхерия Александровна.
Он
не думал это
сказать, а так, само вдруг выговорилось.
«Что ж, это исход! —
думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. — Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец?
Скажу я им иль
не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть бы поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да наплевать и на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
— Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я
думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас
не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно… Что же касается до вашего брата, то что я вам
скажу? Вы сейчас его видели сами. Каков?
— Просьба ваша, чтобы брата
не было при нашем свидании,
не исполнена единственно по моему настоянию, —
сказала Дуня. — Вы писали, что были братом оскорблены; я
думаю, что это надо немедленно разъяснить и вы должны помириться. И если Родя вас действительно оскорбил, то он должен и будет просить у вас извинения.
Статейку вашу я прочел, да и отложил, и… как отложил ее тогда, да и
подумал: «Ну, с этим человеком так
не пройдет!» Ну, так как же,
скажите теперь, после такого предыдущего
не увлечься было последующим!
— Что с тобой, Родя,
не знаю, —
сказала она наконец, —
думала я все это время, что мы просто надоедаем тебе, а теперь вижу по всему, что тебе великое горе готовится, оттого ты тоскуешь.
— Знаю и
скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я
не прощения приду просить к тебе, а просто
скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это
сказать тебе, еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это
подумал. Прощай. Руки
не давай. Завтра!
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, —
подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно;
сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и
не могу теперь зайти…»
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра
скажешь?» —
подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу
не приходило ему в голову: «что
подумает Разумихин, когда узнает?»
Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
— Во-от? Вы это
подумали? — с удивлением спросил Свидригайлов, — да неужели? Ну,
не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
Ну кто же,
скажите, из всех подсудимых, даже из самого посконного мужичья,
не знает, что его, например, сначала начнут посторонними вопросами усыплять (по счастливому выражению вашему), а потом вдруг и огорошат в самое темя, обухом-то-с, хе! хе! хе! в самое-то темя, по счастливому уподоблению вашему! хе! хе! так вы это в самом деле
подумали, что я квартирой-то вас хотел… хе! хе!
Сказать вам, что́ я
думал? Вот:
Старушки все — народ сердитый;
Не худо, чтоб при них услужник знаменитый
Тут был, как громовой отвод.
Молчалин! — Кто другой так мирно всё уладит!
Там моську вовремя погладит,
Тут в пору карточку вотрет,
В нем Загорецкий
не умрет!..
Вы давеча его мне исчисляли свойства,
Но многие забыли? — да?